«МК в Крыму» разбирался в сложной и на редкость «причесанной» биографии мастера и выяснял, каким образом ему удалось сохранить лицо, но потерять голову.
Крымский пантеон
Искусство - та же религия. И, если продолжить параллели, искусствоведов можно сравнить со служителями культа, с высшими, посвященными в суть иереями. Они претендуют на то, что знают всё. Более того, только им дано право трактовать. Художники же, словно отшельники или пустынники, должны довольствоваться своим правом на прозрение и идти вперед, руководствуясь исключительно творческой интуицией. Мифологизировать и теоретизировать себя им некогда. Их «жития» пишут и подправляют другие.
Жизнь Богаевского кроили и редактировали с особым рвением. И теперь он с помощью потомков-теоретиков восседает на самом верху иерархической лестницы «высших существ». Среди представителей той самой киммерийской школы живописи Константин Богаевский, плечо к плечу с Иваном Айвазовским и Максом Волошиным, выделен в уважаемую до неприкосновенности троицу. И теперь верить в эту самую троицу значит верить в величие Крымского Искусства.
Коль пошли разговоры о троице, то личностей, в нее включенных, само собой, постарались связать воедино. Мол, судьбы всех трех - Богаевского, Айвазовского, Волошина - были тесно переплетены.
Подобие бесподобных
Связь Богаевского с Волошиным не собираются оспаривать даже скептики. Их действительно связывала дружба. Это факт.
На чем эта самая дружба зиждилась? Ответы дают неоднозначные. В том числе и до непонятности витиеватые. Мол, «дружба Богаевского и Волошина возникла из общности субъективного образа понимания ими природы восточного побережья Крыма, упоминаемого в греческих мифах. В Тавриде нашла приют Ифигения, спасенная от гибели богиней Артемидой, о берегах «гостеприимного моря» - Понта Эвксинского (так называли древние греки Черное море) - пел Гомер, о крымских степях, по которым с табунами и отарами кочевали скифы, писал Геродот. Эта земля стала чрезвычайно сильным источником вдохновения для творчества».
В адаптивном переводе с русского на русский это означает, что жили они по соседству, оба были творческими личностями и оба любили Крым. И это не просто слова.
Богаевский и Волошин вели диалог не только когда наносили друг другу визиты, но и в творчестве. Вот лишь несколько примеров. В журнале «Аполлон» (1909, № 1) Максимилиан Волошин опубликовал статью «Архаизм русской живописи», которую посвятил творчеству Н. Рериха, Л. Бакста и, конечно, К. Богаевского. А в 1910-м свет увидела книга стихов Волошина «Годы странствий». Одна из глав в ней посвящена опять-таки Богаевскому. Богаевский же, в свою очередь, выступил автором иллюстраций к этой книге (речь идет о рисунках тушью 1905-1907 годов). И так далее и тому подобное.
Найти десять отличий
Непререкаемый в области искусствоведения авторитет Николай Степанович Барсамов, в течение нескольких десятилетий возглавлявший Феодосийскую картинную галерею им. Айвазовского, написавший немало монографий о художниках и имевший честь лично знать Богаевского, настойчиво указывал на параллели в судьбе и творчестве двух великих уроженцев восточного Крыма, Константина Федоровича и Ивана Константиновича. К примеру: «Богаевский изобразил панораму Южного берега близ Ялты, со стороны ливадийской дороги (отсюда много раз до этого ее писали Айвазовский и его ученики). И по композиции, и по колориту это панно близко к картине Айвазовского «Вечер в Крыму. Ялта» 1848 года…»
Более того, Барсамов утверждал, что Богаевский был учеником Айвазовского. Из книги Н. С. Барсамова «Айвазовский в Крыму»: «Айвазовский одобрил первые опыты Богаевского и разрешил ему приходить в свою мастерскую. Сохранилось несколько детских рисунков Богаевского и альбомчик с набросками, сделанными с натуры. В них ясно проступают те же черты дарования, что и в первой его копии. Есть в альбоме и рисунок, свидетельствующий, что в юности Богаевский увлекался творчеством Айвазовского. По совету Айвазовского Богаевский вскоре был определен в обучение к художнику А. И. Фесслеру, хотя продолжал посещать и мастерскую Айвазовского».
Ученичество Богаевского у Айвазовского сегодня довольно-таки активно оспаривают. Мол, у копииста Адольфа Фесслера он таки да, действительно учился, потом, уже в Петербургской Академии художеств был учеником изгнанного Айвазовским из феодосийского рая и дослужившегося до звания профессора Архипа Куинджи, а вот у самого Ивана Константиновича, увы и ах, не довелось. Хотя, может, это и к лучшему. По крайней мере, именно это утверждал Максимилиан Александрович Волошин. Он считал, что «Художественное влияние Айвазовского на местных художников было тлетворно: его слава и авторитет были вне всяких пропорций с окружающим, а сам он давно уже оборвал свои живые искания, из года в год копируя самого себя. Ничему иному он не мог научить случайных учеников. Писать в Феодосии что-нибудь иное, кроме пенной волны и гибнущего корабля, было немыслимо. Положение было безвыходное. Грек-чабаненок Куинджи, привезенный к Айвазовскому в Шах-Мамай из глухих степей Приазовья, бежал от него через несколько недель в Петербург. Это был единственный разумный выход…». Правда, при всем при этом вынужден был сделать ремарку: «Айвазовский, так же, как Богаевский, был уроженцем Киммерии и унес отсюда свою романтику степи, высокого неба и облаков».
Общий знаменатель
Так что же все-таки объединяло этих троих? Ответ уже дан. Все они любили Киммерию, любили страстно, как, по выражению всё того же Волошина, можно и должно любить некрасивую женщину. «Сколько бы ни писал картин о крымском небе, горах, море, крымская природа давала мне еще и еще новые темы для моих полотен», - говаривал Богаевский. Под этой фразой могли бы подписаться и Айвазовский, и Волошин.
Благодаря Куинджи, Богаевский после окончания Академии художеств, в 1897-м, вдоволь попутешествовал по Европе. Ему удалось побывать в Италии, Франции, Германии, Австрии. Его впечатлило. Но не настолько, чтобы разочароваться в привлекательности родной земли. Оттого настоящий восторг ждал его после возвращения. «Как я счастлив был, когда опять увидел свой родной Крым, берега Судака, Коктебеля и пустынные горы Феодосии!» - вспоминал Богаевский.
Свято место
Крым был для реалиста Богаевского единственным волшебством. Здесь началась его быль, позже без всякого его участия превращенная в сказку, в сказание, в легенду, в миф. Благодаря находчивым биографам, банальные на первый взгляд факты заиграли.
Будущий именитый художник появился на свет 12 (24) января 1872 года в Феодосии, в семье мелкого служащего феодосийской городской управы. Он не был ни долгожданным наследником, ни единственным сыном, просто стал очередным вполне обыкновенным малышом. Но, поскольку отцу будущего художника, звавшемуся просто и незатейливо, Федор, не чуждо было тщеславие, сыновья его получали имена, чтоб «было как в семье государей-императоров» - старший Александр, младший Константин (имеются в виду Александр II и его брат Константин Николаевич - прим. авт.). Такой выбор имен, конечно, не прибавил Богаевским ни знатности, ни денег, однако перспективы казались очевидными.
А дальше была война. Косте едва исполнилось шесть лет, когда обстоятельства вынудили семейство бежать из родной Феодосии. Обстоятельства имели вполне конкретное воплощение - безлунной январской ночью в Феодосийский порт вошла турецкая эскадра. Макс Волошин в своей статье о приятеле упоминают эпизод, который, по его мнению, стал самым сильным из «впечатлений искусства» для Богаевского. Всё произошло той самой ночью. Волошин свидетельствует: «На соседней улице был пожар. Детей разбудили, одели и перенесли к соседям. Там в комнате висела итальянская олеография, изображавшая извержение Везувия. От всего этого эпизода в памяти Богаевского сохранилось не впечатление ночной тревоги, не зрелище пожара, а впечатление этой олеографии, которая потрясла его душу и заранее определила его грядущие пути в области земных катаклизмов».
Увы, описанное Волошиным впечатление никак не отнести к разряду биографических фактов. Оно скорее из области киммерийской мифологии и психоанализа. Как и следующее заявление Владимира Дергачева, сообщающего читателям: «Мать с двумя малолетними сыновьями, Александром и Константином… были отправлены под защиту древнего монастыря в Топлах, где прожили почти три года. Здесь шестилетний ребенок увидел другой мир с гостеприимными дубравами и солнечными полянами, наполненными пением птиц, с кристально чистой холодной водой в каменном фонтане монастыря. Как вспоминал впоследствии художник, эти детские впечатления положили отпечаток на его дальнейшее творчество».
Эффект бумеранга
Итак, судьба с неизменным постоянством уводила Богаевского из родного города. А он с упрямством бумеранга в него возвращался. Демонстрируя себе и окружающим, что к шепоту с небес прислушиваться не стоит. Или просто знал, где его родина. Хотя окружающие в унисон с небесами пытались убедить его в обратном.
В конце 1970-х годов прошлого столетия в Феодосии, в галерее К. И. Айвазовского, проводили работы по разбору и систематизации части сохранившегося здесь архива Константина Федоровича Богаевского. Это были письма самого художника к близким, друзьям и знакомым и корреспонденция, присланная в ответ. Тогда же здесь было обнаружено и небольшое открытое письмо из Сицилии с подписью Catania-Marina. Удалось установить, что написано оно было поэтессой Мариной Цветаевой, познакомившейся с четой Богаевских в мае-июле 1911 года. В апреле 1912 года из города Катании отправившаяся в свадебное путешествие Марина писала Богаевским: «Милые Жозефина Густавовна и Константин Федорович, из Палермо мы приехали в Катанию. Завтра едем в Сиракузы. Ах, Константин Федорович, сколько картин Вас ждут в Сицилии! Мне кажется, это Ваша настоящая родина. (Не обижайтесь за Феодосию и Коктебель!)…»
А он и не обижался. Просто только здесь он был по-настоящему счастлив. И это разглядела другая Цветаева, сестра Марины - Анастасия. Благодаря написанным ею воспоминаниям, озаглавленным «Вечер у Богаевских», мы, сегодняшние, можем увидеть, как жил художник, ставший феодосийской легендой: «Высокая просторная мастерская. Огромные окна. По стенам, как упавшие книжные полки, ряды стоящих в скромной замкнутости этюдов - всех величин. Это заботливая рука жены художника учреждает порядок в бурном творчестве мужа, скромного, замкнутого. Дом Богаевского-Дуранте. Итальянский размах высот и размеров, света - тени - кисти! И германская чистота и гармония земного воплощения. Две крови в хозяйке дома - итальянская и немецкая - сама улица, где стоит дом, носит название Дуранте. Рано оставшийся сиротой встретил в юности золотоволосую - тосканское золото! - Жозефину, и в глазах ее - синих - был цвет утренней Адриатики. Детей у них нет; вдвоем идет жизнь. Но друзей у Богаевских - весь цвет Феодосии, Крыма и обеих столиц. И руками трудолюбивой хозяйки, бережливой, умелой, искусной - в скромном доме художника цветут гостеприимство и хлебосольство - два вечно благоуханных цветка… Хозяин, Константин Федорович, невысокий, тонкий в сером костюме; легкая седина тронула его волосы и пышные усы, длиннее, чем носят. Узкое лицо со впадинами у щек, длинный, неправильный нос и большие карие печальные глаза под тяжелыми веками, под густыми бровями. Он весь - скромность и благожелательность. Говорит очень мало и всегда остроумное, неожиданное. И его шутки очищены от тех привычных ироний и сарказма, какими блещет век. Жозефина Густавовна, как бывает в Богом данных союзах, - противоположность мужу: стройный стан, правильные черты, синева сияющих глаз и - тосканская? Или глубина германских лесов - сказочная золотоволосость. Молодость - позади. Но идет тихая победоносная зрелость. Еще далеко до заката, и жизнь - как полная чаша, поднесенная к благодарным устам».
В том, что на небо надо поглядывать, художник, всегда смотрящий внутрь своей глубокой личности, убедился слишком поздно для себя. В феврале 1943 года, за два месяца до освобождения Феодосии от немецко-фашистских захватчиков, Константин Федорович Богаевский погиб при бомбардировке города советской авиацией. Очевидцы писали: «19 февраля 1943 года. Пятница. Мы видели, как хоронили Богаевского... которому 17-го оторвало голову на базаре».
